Психология юношеского возраста. На главную

 


Глава VIII
Формирование мировоззрения и общественной активности

VIII. 4. Художественные интересы и восприятие искусства. Часть 2


Сегодняшние подростки и юноши точно так же «примеряют» образы Павки Корчагина, молодогвардейцев, Исаева-Штирлица и многих других героев литературы и кинематографа. Популярность того или иного конкретного героя может зависеть от случайных обстоятельств: выхода на экран нового фильма, попавшейся под руку книги. Значительно важнее тип выбираемого героя и то, какую психологическую функцию он выполняет.

Что именно привлекает юношу в данном герое — поступки, общественное положение или какие-то черты личности? Объясняется ли выбор тем, что юноша усматривает свое сходство с героем, или тем, что он видит в нем нечто недостающее у себя самого? Личностное восприятие окрашивает и отношение к классической литературе. Отвечая на вопрос о своем любимом литературном герое, многие старшеклассники называют Печорина. Это объясняется не просто влиянием школьной программы и малой начитанностью ребят. Изучение Лермонтова в школе совпадает с моментом развития личности, когда у многих мальчиков впервые появляется потребность в самоанализе.

Образ Печорина, именно из-за своей неоднозначности, актуализирует эту потребность, дает толчок работе самосознания. Юный Добролюбов мечтал в свое время «походить на Печорина» и одновременно «толковать, как Чацкий». А вот письмо сегодняшнего восьмиклассника: «Мне близок и понятен Печорин. То состояние, в котором находился он, нередко охватывает и меня. Бывает, находит такая скука, что я начинаю всех изводить чуть ли не до слез, и такое одиночество, такое смятение в душе, что не знаю, куда себя деть.

На уроках, где мы разбирали «Героя нашего времени», у нас все чуть ли не перессорились. Одни считали его мерзавцем, другие — добрым человеком. Я не стал спорить из-за очевидности оценки: человек оценивается по результатам своей деятельности для общества, для людей. Что представлял Печорин в этом плане — ясно. Но не сочувствовать ему, не понимать его мятущейся души невозможно». С возрастом это увлечение проходит, и печоринские черты в себе вызывают раздражение.

Восемнадцатилетний юноша из Орловской области пишет «Алому парусу»: «Кто я такой?! Я не «герой нашего времени». Однако во мне чувствуется Печорин. К этому отношусь с раздражением. Порой хочется искренне ответить человеку — бац! — уже вылетает изо рта идиотская презрительная насмешка. Глупо все получается... А ведь в школе, когда проходили Лермонтова, обожал Печорина. Парадокс?!». Парадокса нет. Есть просто желание преодолеть определенную фазу развития собственной личности. Печорин помог лучше увидеть себя и задуматься о неоднозначности собственного «я»; теперь пришла пора выбрать в нем главное, покончив с ненужной уже рисовкой.

Прояснение юношеского «я» под влиянием литературного образа хорошо раскрывает У. Пленддорф в повести «Новые страдания юного В.». Что общего у героя этой повести, 17-летнего Эдгара Вибо, с гетевским Вертером? Когда Эдгару случайно попалась эта книга, все в ней показалось ему «мурой». И то, что «этот тип», Вертер, «продырявил себе арбуз, потому что не получил бабу, какую хотел», и то, что он «уж так сам себя жалеет»,— «все из пальца высосано. Чушь одна! А стиль! Куда ни плюнь, все душа, и сердце, и блаженство, и слезы. Неужели хоть кто-нибудь так говорил, даже пускай и триста лет назад?» (*Пленцдорф У. Новые страдания юного В. — Иностр. лит., 1973, № 12, с. 115-116.).

Но оказывается, переживания Вертера в чем-то очень существенном созвучны переживаниям Эдгара. Общение с Вертером позволяет юноше открыть в себе самом пласты застенчивой нежности, так не гармонирующие с принятым им и заботливо поддерживаемым образом грубого, решительного, прошедшего «огонь, воду и медные трубы» парня. Даже архаический язык, звучащий резким диссонансом современному небрежному молодежному арго, на котором говорит Эдгар, по-своему уместен; он позволяет юноше выразить свои новые переживания отстраненно, не ломая собственного привычного и принятого сверстниками «мужественного» «я», а как бы «рядом» с ним.

Художественная литература, театр, кино — важнейшие средства самопознания, мировоззренческого и нравственного самоопределения личности. Но все-таки самое «юношеское» искусство— музыка. Характерно, что опрошенные Л. И. Жилиной и Н. Т. Фроловой московские старшеклассники, перечисляя вещи, которые они хотели бы приобрести и которые многим из них представляются необходимыми, на первое место поставили магнитофон, на второе — гитару или электрогитару; если добавить к этому другие музыкальные инструменты и транзисторы, то получится, что «музыкальные» предметы составляют почти две трети всех юношеских «вещных» желаний.

Да и фактически компании подростков, «вооруженные» транзисторами, магнитофонами или гитарами (которые часто используются, увы, как ударный инструмент), давно уже стали серьезной социальной проблемой. Благодаря экспрессивности и связи с движением и ритмом музыка полнее, чем какое-либо другое искусство, позволяет подростку и юноше оформить и выразить свои эмоции, волнующие смутные переживания, которые невозможно передать в словах, разве что в поэзии: ведь она тоже своего рода музыка.

В отличие от чтения, которое требует уединения и сосредоточения в себе, восприятие музыки может быть как индивидуальным, так и групповым и, создавая общее настроение, служит важным средством межличностной коммуникации.

Предыдущая | Содержание | Следующая
 

 


 

2010. Психология юношеского возраста.